>>/41796/
В этом и многом другом – видимом и невидимом – лежит великая заслуга Леонида Макаровича Кравчука.

Размышляя о том, что именно позволило партийному работнику с 33-летним стажем, многолетнему сотруднику отделов коммунистических идеологии, пропаганды, агитации, второму секретарю ЦК компартии Украины сделать то, что он смог совершить на крутом историческом рубеже начала 1990-х годов, на ум приходит, возможно, ключевой фактор – небольшая, казалось бы, ошибка в кадровой политике КПСС. Ошибка, допущенная в свое время партийными кадровиками в отношении молодого человека, десятилетия спустя сыгравшего кючевую роль в революции, уничтожившей советскую империю и освободившей сотни миллионов людей из плена коммунистического тоталитаризма.

Сам Леонид Макарович не раз публично говорил о том, что переворот в его вглядах произошел благодаря информации о голодоморе, с которой он ознакомился, когда стал вторым секретарем компартии Украины.

Но в восьмичасовом разговоре, подаренном мне судьбой несколько лет тому назад, Леонид Макарович приоткрыл несколько эпизодов своей биографии, возможно, в не меньшей степени повлиявших на формирование его мировоззрения.

Будущий президент родился на Волыни, когда та находилась в составе Польши. Той самой – «панской», согласно советской историографии. Во время нашего разговора Леонид Макарович описывал тяжелую работу своей матери в хозяйстве польского осадника, кражу им, четырехлетним ребенком, яблока из хозяйского сада, наказание, полученное им от хозяйки. Обида за причиненную несправедливость не была забыта и восемь десятилетий спустя.

«А в 1939 году пришли наши», – продолжил Кравчук. «И наступил голод. Выжили чудом».

То есть при поляках было много всего, тяжелого и неприятного, включая и несправедливость по отношению к нему лично. Но голода не было. Люди не умирали. А при «наших» наступил голод. Для всех.

Голод длился два года, продолжал рассказывать Кравчук. В 1941 году голод прекратился – пришли немцы. Голода не было три года, до 1944 года, до нового прихода «наших».

Когда в деревню пришли немцы, они собрали жителей. Офицер вермахта через переводчика спросил семилетнего Леню: «В школу ходишь?» «Нет», – ответил мальчик. В деревне при «наших» школы не было. «Школа будет. А ты будешь учиться», – сказал немецкий офицер. И, действительно, вскоре Леня Кравчук пошел в открытую немцами школу и учился следующие три года.

Коммунистические кадровики, включившие во все анкеты вопрос: «Находился ли гр-н (или его родственники) на оккупированной территории?», тщательно отслеживавшие факт проживания анкетируемого на территории другого государства, при другом политическом режиме, хорошо понимали экзистенциальную идею тоталитаризма – недопустимость знакомства граждан, претендующих на сколько-нибудь заметное место в системе власти, с любой альтернативой, прежде всего с альтернативами в образе жизни и политическом устройстве. Они-то знали, что и панская Польша и германский оккупационный режим по сравнению с советским тоталитарным концлагерем для миллионов советских рабов могли оказаться вполне привлекательными вариантами.

Наряду с этим знакомством с возможными альтернативами свою роль, очевидно, сыграл и «жуткий опыт личного осознания тотальной беззащитности простого человека перед слепой силой тотального государства» и память «о непредсказуемых репрессиях коммунистического режима, регулярно организуемых им чудовищных голодоморах и глубоким и искренним уважением к женщине». Это были те же факторы, какие сыграли, похоже, подобную же роль и в формировании мировоззрения Михаила Горбачева – другого автора грандиозной освободительной революции на територии СССР, сопровождавшейся минимальными по историческим меркам проявлениями насилия. С которым у Леонида Кравчука, как и полагается большим людям, были весьма непростые отношения.