День выдался долгим, и только теперь, когда город за окнами стих, я могу спокойно рассказать, что сегодня произошло.
Утро на заводе имени Первой Пятилетки началось как обычно. В шесть протрубил гудок, рабочие потянулись через проходную. Мороз, снег под сапогами, серый дым над крышами.
Меня поставили во вторую смену в старом измерительном цехе № 4 — самом тихом месте на заводе.
Там не было ни котлов, ни топлива, ни газовых баллонов. Сварка запрещена. На столах лежали линейки, штангенциркули, чертежи и детали для проверки.
Старший мастер товарищ Лебедев часто говорил:
— Здесь, товарищи, даже если очень захотеть, взорваться нечему.
Сегодня он повторил это около половины третьего.
Через десять минут произошёл взрыв.
Настоящий.
Окна вылетели наружу, лампы погасли, железная дверь распахнулась в коридор. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Я очнулся на полу возле измерительного стола.
Из темноты крикнули:
— Электричество отключить!
Прибежали охрана, начальник смены, пожарные и инженеры. Нас вывели во двор и пересчитали. Все были живы. Несколько человек порезались стеклом.
Но никто не понимал, что взорвалось.
Инженеры проверили проводку, отопление, вентиляцию, оборудование, шкафы и даже каморку уборщицы.
Ничего.
Ни топлива. Ни газа. Ни ёмкостей под давлением. Ничего, что могло дать взрыв такой силы.
Зато в центре бетонного пола остался идеально круглый чёрный след — ровный, будто там несколько секунд находилось что-то раскалённое до невероятной температуры.
Потом товарищ Лебедев заметил часы.
Заводские часы остановились на 14:47.
Часы в кабинете начальника смены тоже.
В столовой.
В проходной.
В диспетчерской через два корпуса.
Даже в медицинском пункте.
Только старые механические часы сторожа у главных ворот продолжали идти.
Вечером нас собрали в красном уголке. Из города приехали трое неизвестных. Один — в длинном сером пальто, второй — с чёрной папкой, третий почти всё время молчал и разглядывал нас.
Человек в сером пальто объявил, что произошла «неисправность производственного характера».
Лебедев поднял руку:
— Какая именно неисправность?
Тот долго смотрел на него.
— Такая, которую к завтрашнему утру уже устранят.
Больше вопросов не было.
Когда я уходил, цех № 4 был опечатан двумя красными сургучными печатями. В окнах не горел свет. Снова шёл снег, у проходной продавали горячие пирожки, из громкоговорителя звучало радио.
Всё выглядело обычно.
Я сел в последний трамвай. На центральной площади заметил городские часы.
14:47.
На моих было почти десять вечера.
Я спросил кондуктора:
— Товарищ, давно часы на площади сломались?
Она посмотрела в окно.
— Какие часы?
Я повернулся обратно.
Стрелки показывали 22:03.
Наверное, я просто устал.
Теперь я дома. В коммунальной квартире стихли разговоры. На кухне капает кран, за стеной негромко играет радио, во дворе дворник сгребает свежий снег.
Завтра мне снова на завод.
Нам сказали, что цех № 4 откроют как обычно.
Говорят, там безопасно.
Говорят, никакой опасности и не было.
Говорят, причиной стала неисправность.
Но никто так и не объяснил, что могло взорваться там, где взрыв был невозможен.
И почему перед уходом мне показалось, что за опечатанной дверью цеха снова слышны часы.
Тик.
Так.
Тик.
Так.
А потом они остановились.
Спокойной ночи, товарищ Крукси.